"Я дважды спас его от виселицы, - как оценивает он это?.. А Крэйтон весьма типичен. Человек аристократической расы. Уверенность в своем превосходстве над всеми людьми".

Город был какой-то низенький, он точно сидел, а не стоял на земле. Со степи широкой волною налетал ветер, вздымая на улицах прозрачные облака черноватой, теплой пыли. Среди церковных глав Самгин отличил два минарета, и только после этого стал замечать на улицах людей с монгольскими лицами. Река Белая оказалась мутножелтой, а Уфа - голубоватее и прозрачней. На грязных берегах лежало очень много сплавного леса и почти столько же закопченных солнцем башкир в лохмотьях. В общем было как-то непоколебимо, навсегда скучно, и явилась мысль, что Иноковы, Кутузовы и другие люди этого типа рискуют свободой и жизнью - бесполезно, не победить им, не разрушить эту теплую, пыльную скуку. Уныние не столько тяготило, как успокаивало. Вспомнилось стихотворение Шелли "Озимандия".

Пустыня мертвая и небеса над ней.

Через два дня, вечером, у него сидела Марина, в платье цвета оксидированного серебра. Крэйтон предугадал верно: она смеялась, слушая рассказ о нападении на поезд, о злоключениях и бешенстве англичанина.

- Нет, как хочешь, а - все-таки - молодцы! Это - ловко!

"Сказать ей про Инокова?" - спросил себя Самгин.

- Ах, Лионель, чудак! - смеялась она почти до слез и вдруг сказала серьезно, не скрывая удовольствия: - Так ему и надо! Пускай попробует, чем пахнет русская жизнь. Он ведь, знаешь, приехал разнюхивать, где что продается. Сам он, конечно, молчит об этом. Но я-то уж чувствую!

И, помолчав, облизнув губы, она продолжала, приподняв одну бровь, усмехаясь:

- Теперь - купец у власти, а капиталов у него - не велик запас, так он и начнет иностранцев звать: "Покупайте Россию!"

- Шутишь ты, все шутишь, - сказал Самгин, чтоб сказать что-нибудь; она ответила:

- Вижу - скучно тебе, вот и шучу. Да, и - что мне делать? Сыта, здорова...