Молодой француз Б*, сопутник наш, прыгал от радости, видя себя в первый раз в Париже!

"Что вам угодно, милостивые государи! Господа путешественники!

Что вам угодно?" - кричали со всех сторон прислужники за деньги.

Нам надобен фиакр (карета) - и явился. Мы положили свои чемоданы и велели вести себя в улицу Ришелье, в отель де Валуа, что против Пале-Рояль.

"Так это-то Париж!" - думал я, видя тесные, грязные улицы, высокие старинные, запачканные домы и чувствуя, не знаю отчего, такой же несносный запах, как и за городом от тлеющих трупов и падали. Это-то превозносимый, великолепный, прелестный город!..

Но чем далее в средину, тем лучше и красивее. Наконец остановились мы подле огромного дома, гостиницы Валуа (hotel de Valois). Француз Б* выпрыгнул из фиакра и побежал к хозяину справиться о комнатах, о цене и о прочем. Торг скоро кончен, чемоданы наши внесены, а деньги с нас за все взяты. И вот мы уже в Париже и на квартире!.. За три великолепно убранные комнаты со всеми выгодами, с постельми, диванами, люстрами и зеркалами с нас берут 15 руб. в сутки. Это дорого, но так берут только с русских!

Французы в обыкновенное время платят за такие квартиры вдвое меньше: и тогда это дешево!

Нас проводили в комнаты и забыли про нас! Одни, без слуг и без знакомых, мы бы могли просидеть целые сутки, и никто бы об нас не позаботился. В немецких трактирах иначе: трактирные служители входят очень часто к приезжему, предлагают свои услуги, спрашивают, не надобно ль кофе, пуншу и проч., и проч. Тут опять совсем другое: в доме, где отдают покои в наем, ничего не держат.

За кушаньем, кофе и проч. посылать надобно своего человека в ресторации, кофейные домы и проч., а для всего этого и необходимо иметь лон-лакея. Мы тотчас по приезде спросили об Ипполите, который служил у адъютантов наших Паскевича и Сакена, но нам обещали представить его не иначе, как завтра. "Вы видите, - говорили нам с сердцем, - сегодня в Париже ничего ни найти, ни достать не можно!" В самом деле я заметил, что в Париже случилось что-то очень необыкновенное: в нем не видать было ни того шуму, ни того движения, которым он обыкновенно наполнен бывает: Париж приутих!